…которой не будет. Пока.

Светлана Самара о мыслях закрытия «Метелицы»:

Коллеги, друзья, случайные читатели и те немногие наши благотворители, чьи имена и я, и мои коллеги шепчем во сне, как заклинание от выгорания.

Пишу вам, балансируя на лезвии между отчётом о провале и манифестом упрямства. Руководить в «Метелице» — это не строить стратегии. Это быть последним, кто выключает свет в тонущем трюме, при этом пытаясь наладить работу откачивающего насоса из жевательной резинки и молитвы.

И знаете что? Мысль о закрытии стала таким сладким, таким понятным призраком. Он машет рукой: «Сдайтесь. И не будет больше этой боли, этих бесконечных „как же нам заплатить за аренду склада?“, этих глаз, в которых ты видишь вопрос: „А что будет со мной дальше?“». Не будет этих — «не можешь оплатить — закрывай свою богадельню» или «бизнес, ничего личного, ваше оборудование мы выставили на улицу». А у нас всё личное… Всё через себя.

Этот чёртов призрак закрытия — мой психотерапевт. Он так убедительно шепчет: «Ты устала. Мир устал. Разве не логично лечь и тихо помереть? Иди психологом в школу, открой кабинет, у тебя будут выходные и отпуска…»

И он прав. Логично. Безупречно логично. Конкуренция за пожертвования? Мы проигрываем не другим фондам. Мы проигрываем панической покупке гречки, кредиту на новые шины и базовому инстинкту «спаси сначала себя». Наш главный спонсор сегодня — тревога. И у неё другие приоритеты.

Я превратилась в профессиональную попрошайку с дипломами о высшем образовании и взглядом маньяка. Каждый мой пост в соцсетях — это крик в вакууме, заглушаемый рёвом новостей о том, что всё дорожает, что мир сошёл с ума, о том, что мы все умрём. Каждый холодный звонок — сеанс добровольного унижения. «Здравствуйте, я из благотворительной организации… Да, я понимаю, что бензин подорожал… Извините за беспокойство».

Самоирония? Да я в ней купаюсь, я пью её утром вместо кофе. Мои коллеги уже шутят: ну если что, пойдём к метро с шапкой.

Абсурд стал моей повседневностью. Я много лет кричу, что парализованный, но живой человек, сгнивающий от пролежней, не поддаётся проектной подаче на грант. Что я не могу осметить спасение конкретной жизни, потому что каждый подопечный — ящик Пандоры. А попутно экономлю на бумаге для принтера.

Я пишу бесконечные отчёты, в то время как мир катится под откос, и кажется, что эти отчёты никому не нужны.

«Метелица» — система срочного оповещения о боли в мире, который надел шумоподавляющие наушники. Наш KPI — это не количество спасённых, а количество дней, которое мы ещё продержимся, не продав кофемашину (она уже сломалась, но это неважно).

И в этом абсурде рождается чудовищно искреннее желание: опустить руки. Прекратить этот цирк. Дать каждому члену команды не премию, а просто нормальный, спокойный отдых без снов о нехватке денег. Разместить последний пост: «Всё. Мы устали. Спасибо тем, кто был с нами». И раствориться.

Это же так по-человечески — сдаться, когда силы на нуле.

НО!

Но есть одно «но», которое не даёт нажать на красную кнопку. Оно состоит из двух частей.

Часть первая — КОМАНДА. Эти сумасшедшие, которые вместо резюме на hh приносят свои идеи, как прожить ещё один день без бюджета. Которые плачут от бессилия на кухне, но выходят с улыбкой для подопечного. Которые в ответ на моё мрачное «ребята, денег нет» отвечают: «А давайте попробуем вот так?»

Предать их веру — значит совершить самое большое предательство. Закрыться — значит не просто лишить их работы. Значит расписаться в том, что их упрямая, наивная, ежедневная борьба была бессмысленной.

А она не была.

Потому что они — живые доказательства того, что человечность ещё дышит. Я рву нервы и жилы, чтобы сохранить их. Не как штатные единицы, а как сообщество идеалистов с огромными сердцами.

Часть вторая — те, за кого мы в ответе. Не «подопечные». Не «бенефициары». Это слишком холодно. Это Никита, у которого послезавтра защита диплома! Это Олег, который позавчера впервые за 2 года откусил кусок мяса, потому что у него теперь есть челюсть. Это Настя, которая сейчас борется не просто за здоровье, а за свою дееспособность, которую отняли по ошибке. И нам с Настей ещё бороться за шанс сесть в коляску.

Это те, для кого мы — последняя инстанция между жизнью и катастрофой. Предать их — невыносимо. Мы не имеем права сказать: «Знаете, нам тяжело, поэтому вы там как-нибудь сами». Мы ввязались. Мы обещали. Даже если это обещание было лишь в наших глазах, когда мы впервые увидели их историю. Потому что у них никого больше нет.

Поэтому призрак закрытия пусть походит ещё. Я ищу в себе силы не сдаться. Не потому, что я сильная. А потому, что я — заложница собственной совести, которая орёт мне в ухо: ты не имеешь права предать их любовь.

Да, я люблю каждого в команде. Диму, потому что он, несмотря на три стента в сердце, каждый день отдаёт себя подопечным. Да, я люблю Юлю, потому что она как будто солнце, а все в Домике вращаются вокруг её тепла. Да, я люблю Ленку, хотя она и редкостно вредная, но она потрясающе безотказна и готова ехать хоть на край света в любое время суток.

Моя стратегия теперь проста, как крик: держаться. Держаться за каждого в команде. Держаться ради каждого в команде. Держаться за каждого человека, который нам доверился. Держаться ради каждого человека, который нам доверился.

День за днём. Час за часом. Искать деньги под каждым камнем. Превращать отчаяние в абсурдные креативные акции. Просить. Снова просить.

Я, возможно, выгляжу как последний романтик на тонущем корабле. Но мы ещё на плаву. И пока мы вместе — и с теми, кто помогает, и с теми, кого поддерживаем, — этот корабль, даже с пробоинами, даже на одних вёслах, продолжает идти.

Не благодаря, а вопреки. Это мой главный и единственный принцип теперь.

С иронией отчаяния и упрямством последних дураков,
Ваш президент, который передумал сдаваться.