Сегодня Светлана Самара, на примере взаимодействия с врачами во время рака ее мамы, рассказала о том, как:
— Непросто бывает общаться с хирургами, что хирурги — отдельная «каста» врачей;
— Важно обладать базовой информацией о состоянии родного человека, чтобы добиться ответов от врачей;
— Как все меняется от роли — когда ты помогаешь, вопросы родственников пациента могут отвлекать, когда ты сам пациент или твой близкий — ты ощущаешь себя дураком, которого игнорируют.
Это честная колонка о том, что за каждым диагнозом стоит человек:
Когда я пациент и стою как пень посреди коридора, второй час ожидая лечащего, чтобы взять у него этапный эпикриз, который он, 100% забыл распечатать, и процентов 30, что даже не начинал готовить, — я бешусь. И прям думаю о том, что хирурги редко нормально говорят с пациентами, что, блин, циники и все равнодушные и т. д.
Но когда я занимаюсь перевозкой пациентов, сопровождаю трудную госпитализацию, работаю как психолог на ДТП или других ЧП, я, наоборот, готова поубивать родственников с их тупыми, мешающими работать вопросами.
Да, так вот всё зависит от ситуации. Всегда вопрос в том, кто я сейчас, какую роль сейчас я должна исполнять.
В работе больниц много тонкостей, которые мы не понимаем как пациенты или как родственники пациентов. Хирурги, по мне, отдельная каста. У меня много знакомых и прям близких друзей-хирургов, и по работе я каждый день взаимодействую с хирургией и понимаю, почему они такие, почему мы им так мешаем.
И как бы я ни понимала и врачей, и пациентов, и родственников, как бы часто я ни оказывалась то с одной, то с другой стороны болезни, как правильно, как хорошо для всех — я не знаю. Где эта золотая середина — непонятно.
Я стою в коридоре и уже, честно говоря, опупела ждать. Но мне сегодня нужен этот эпикриз, так нужен, что я буду тут сидеть до ночи, а ко мне полно дел, у меня их огромное количество, а я просто подпираю угол.
…И да, я понимаю, что лечащий тоже не в кино пошёл…
Я бы, конечно, отлавливала психологов, чипировала бы их, и чтобы в каждом отделении был психолог, у которого есть доступ к медкартам и который занимается только тем, что говорит с родственниками и пациентами, объясняет, успокаивает и вдалбливает. (Да, не люблю я праздношатающихся психологов, грешна.)
Да, иногда надо прям вдалбливать. Была у меня героиня, которая после ампутации ноги из-за гангрены на фоне диабета мужу возила по полкило эклеров каждый день:
— Ну ему же и так плохо, я его порадовать хотела.
Никого не осуждаю, ни на кого не в обиде, просто мысли вслух.
Но есть такая категория врачей — великие диагносты, цеховые жрецы в стерильных ризах! Как трогательно наблюдать, как они, вооружившись стетоскопом и цинизмом, вершат свой молниеносный суд. «Ипохондрик», «симулянт», «сложный пациент», «алкаш» — какие сочные ярлыки слетают с их уст между делом, между выпиской рецепта и направлением на анализ. Будто кроме печени, сердца и лёгких они вскрывают ещё и душу, давая заключение: «Морально негоден».
Ирония ситуации ядовита и «восхитительна». Люди, чья профессия клянётся Гиппократом в «непричинении вреда», с лёгкостью причиняют вред — последний, вред человеческому достоинству. Пациент пришёл с болью, а уходит с клеймом. Его страх — «паника». Его низкий болевой порог — «слабость». Его отчаяние от непонимания, что происходит, — «несобранность». Вы делите поток страждущих на «интересных» и «не очень», на «благодарных» и «капризных», будто это не люди, а сорта клинического материала.
Знаете, как это больно? Я расскажу. Моя мама пережила рак, агрессивную форму рака языка и гортани. Мы прошли с ней через ад. Те, кто сталкивался сам или проходил это с близкими, поймут, как ты себя чувствуешь, когда 28 августа у тебя — «да, это рак, но вы пришли вовремя, это 1–2 стадия», а уже 28 сентября — «как вам не сказали, это 4 стадия, бегом готовиться к операции».
Мы справились благодаря моим коллегам, благодаря семье, благодаря нашим друзьям — без сборов, без публичности, просто справились, и мама стала жить дальше.
Она заново училась говорить, потому что удалили половину языка. Она заново училась дышать, потому что порезана гортань. Она заново училась есть, потому что удалили половину языка и порезали гортань. Но она выжила, она справилась, она научилась всему. И вот — 10 лет ремиссии.
В январе пошёл камень из жёлчного, который планировали удалять весной. Пошёл и понёс за собой кучу проблем, приведших к бешено реактивному панкреатиту.
Когда я пришла в реанимацию к маме, она плохо соображала, еле говорила и вся была в кровоподтёках. У неё, как у диабетика, сработали сосуды — просто порвались капилляры, она вся была в синяках. Ну как в синяках — она вся была синяк.
И вот она мне говорит что-то, и я еле понимаю, что это — воды, воды…
Оглядываюсь — у всех в реанимации, а там ещё 6 пациентов, есть вода на специальном крепеже с мягкой, гибкой трубкой, а у неё она стоит на тумбочке — ей не достать.
Иду искать медсестру, врача, крепёж… Всё находится быстро. Беру врача под локоток и спрашиваю очень спокойно:
— Доктор, скажите, как она?
— Ну а вы что, не видите сами! — и вот он пытается от меня отмахнуться. Я знаю почему, но переспрашиваю:
— Вижу, но не всё. Давайте иначе: как её состояние на сегодняшний день? Что с амилазой, как сахар, что с АЛТ/АСТ? Почему такое поверхностное дыхание? Как давно развилась токсическая энцефалопатия?
Пауза. Завис.
— Э… ну… Вы врач?
— Будем считать, что врач. Так как её состояние?
И он выдаёт:
— Ну а что вы хотите от состояния, такая алкогольная интоксикация…
Ну дальше я 20 минут монотонно прокапывала через его мозг всё про рак, лечение рака, резекцию языка, резекцию половины лимфоузлов, реконструкцию гортани и т. д. на фоне ещё и диабета, на последствия химиолучевой терапии. Да, я так умею. Я 20 лет этому училась, не только по книжкам, но и в жёсткой практике. Меня учили самые мерзкие циники от медицины.
Да, этот врач извинился, да, он вставил персоналу за издевательство с водой и т. д. Да, я умею. У меня только одна претензия — а если бы мать была реально алкоголичкой? Тогда можно её пытать?
Когда врачи забыли, что их задача — чинить поломки, а не выносить вердикты о ценности сломавшегося? Сердце алкоголика болит так же, как сердце праведника, а может и больше. Раковая клетка не проверяет биографию перед тем, как разделиться. Аппендицит не спрашивает, заплатил ли человек налоги, прежде чем воспалиться. Болезнь не спрашивает — так почему спрашиваете вы?
Вы же не судьи на «Евровидении» человеческой боли. Вы — инженеры сложнейшей системы под названием «тело». И ваша оценка должна быть одна: «неисправность обнаружена / не обнаружена». Всё остальное — от лукавого, от усталости, от гордыни, возомнившей себя всевидящим оком.
Моя коллега иногда тормозит моё желание всех спасти фразой: «Сними бейджик “Бог”».
Так вот, господа, снимите этот бейджик — где вы его только берёте?!
Сдайте в гардероб мантию судьи — вы перепутали, она не ваша. Мантию вы имели право надеть лишь на выпускной в меде. А в кабинете — только халат. Белый — как флаг нейтральности и капитуляции перед собственной предвзятостью. Как флаг перемирия между тем, кто знает, и тем, кто боится. Как символ простой, но такой сложной для некоторых истины: ваша работа — лечить, а не судить.
В конце концов, даже у Понтия Пилата была хоть какая-то процедура. А мы? Мы, врачи, медсёстры, педагоги, тренеры и все остальные — как часто мы опускаем все процедуры и сходу переходим к распятию на кресте собственного диагноза. «Не хороший, не плохой — просто пациент». Попробуйте эту мантру. Это не в протоколе, но, чёрт возьми, это должно быть в голове, в привычке, в норме.
P. S. Господа! Господа, вы звери.
Мы все временами звери, потому что разрешаем себе судить, осуждать, приговаривать. И вот, ругая врачей, я ругаю и себя, потому что мне больно и потому что я тоже не святая, увы.
P. P. S. Я, когда пишу «бесит» или «поубивала бы», — это эмоция градуса приподнятой брови… Чтобы я где-то орала и реально бесилась — ну не знаю, мне, наверное, должны откусить палец.