Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Ф. Тютчев

Странная тема сегодня для колонки. Так получилось, что у нас в Метелице сошлось много разных проблем одновременно и они легли на полный финансовый тупик. С одной стороны, страшно, но с другой — сегодня пришли рассылки от нескольких благотворительных организаций с информацией об их ликвидации в том числе и из-за финансовых проблем. Мы вроде пока живы.

Но тот ограниченный, да что там ограниченный, совершенно изодранный в клочья бюджет, который у нас остаётся^ пугает и заставляет задумываться о том, что наше кладбище будет только расти.

О чем я говорю – о том, что за последние 15 лет мы потеряли четверых подопечных, трое из них были изначально обречены, так как обратились к нам, когда не так много что можно было сделать. 

Вишенкой на торте этих размышлений стало то, что наш попечитель и один из крутейших врачей-хирургов, сейчас готовится к тяжелейшей и рискованной операции на позвоночнике.

Наше кладбище будет расти – нет денег, выбит из работы один из ведущих специалистов. Мне приходится это переживать и вести команду так, чтобы сохранять подопечных и в тоже время закрывать собой коллег. Приходится делать все, чтобы это было мое кладбище, потому что я могу это выдерживать. Они тоже могут, но их я обязана беречь, сохранять, защищать от любых эмоциональных встрясок и лишних проблем.

К сожалению, я не Бог. А так временами хочется Им быть. Так хочется взять и развести тучи руками, но увы. 

В общем как и у врачей, у нас, людей помогающих профессий, людей связанных с реабилитацией тяжелых инвалидов, есть кладбище.

Если вы думаете, что вас лично это не касается, то думаю, вы ошибаетесь. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, как много сделано в жизни глупого, никчемного, никому не нужного, а иногда вредного. Переосмысливая временами разные периоды жизни, я задумываюсь — то, что казалось мне гениальным и героическим, со временем стало каким-то никчемным, а потом и вовсе вредительским. Я сожалею о многом сказанном, сожалению о многом сделанном. Сейчас, когда я уже свободна от горячности, я точно знаю, что много нужно было не сделать или не сказать. О, нет, я не жалею ни о чем, не потому что я эдакая циничная дрянь – ну наделала и ладно, а потому что я понимаю, что та, которой я была тогда, не могла бы поступить иначе, у меня той не было опыта собственной боли, потерь, разочарований. А еще, на мой взгляд, для меня очень важен опыт собственной слабости и уязвимости.

Именно этот опыт дал мне понимание того, насколько хрупка человеческая психика, как легко можно навредить неаккуратным словом или горячечным постом. 

Я очень боюсь написать, что например в Усть-Козявкине отвратильная ЦРБ, потому что в Усть-Козявкине живут люди. И если я напишу в соцсетях, что все пропало, что врачи сволочи, что у каждого из них свое кладбище, и идти нам не к кому, напишу это с горяча, то не факт, что какой-то уставший от боли человек не решит поставить точку.

Я знаю такие случаи. Я точно знаю. У меня было тяжелейшее обращение как к психологу, когда парализованный муж прочитал рассуждение одной дамы в очень-преочень белом пальто о том, что мужики должны справляться сами, потому что они своими страданиями отбирают бюджет у детей. Именно поэтому я говорю – у каждого из нас может быть свое кладбище.

Да, всех не спасешь, всех не оплачешь, да, каждый принимает решения сам, и каждый отвечает за свою жизнь сам. Но мне бы хотелось, чтобы за мной оставалось как можно меньше боли, обид и разочарований. Конечно я, как говорится, не рубль, всем мила никогда не буду, и все же пусть если не мила, то хотя бы безразлична, лишь бы не причинять боли. 

Мне постоянно приходится решать какие-то проблемы, сейчас на фоне тотального обнищания нашей команды мне приходится выстраивать приоритеты даже в погашении долгов, я не могу погасить их все. Просто не могу, и я должна выбирать… Это очень тяжело, это мучительно, это выматывает меня до отупения. Сегодня коллега спросила меня:

— Как Вы с этим справляетесь?

Я как всегда ответила:

— Вообще не справляюсь, если бы справлялась, мы бы процвели несказанно. 

Итак, как я справляюсь. Потому что на самом деле как-то я справляюсь последние 14 лет.

В самом начале я искренне верила, что помогать надо только детям, а взрослые сами должны справляться, особенно мужики. И вот однажды сижу я и наблюдаю, как наши тренеры готовятся к занятиям. Они сидят и много раз пересматривают видео, как конкретный ребенок с ДЦП двигается, смотрят на походку, на руки, на мимику. Потом, один из них встает на страховку на скалодроме, а второй скотчем заматывает себе пальцы, ровно те, что поражены у ребенка, фиксирует стопу, чтобы она не разгибалась, колено и так далее, и вот такой обмотанный тейпами пробует подняться на скалодроме. Для чего — для того, чтобы не просто понять, а прям прочувствовать, чтобы, когда он будет заниматься с этим ребёнком, чувствовать предел возможного. Он долго лазал вверх, вниз, спускался сверху по зацепам и на страховке…И в какой-то момент я поняла, что человек после травмы позвоночника замотан скотчем от головы до ног, весь. И как он с этим справится сам? А если он был опорой, кормильцем, если дети, если старенькие родители? После этого мое отношение к помощи и благотворительности стало меняться. Я стала чуть, а может и совсем не чуть циничней. Детям помогает множество фондов, котиков спасает достаточно большое количество разных людей, а кто помогает взрослым людям, которых жизнь обмотала скотчем с головы до ног? Чем больше мы погружались в мир лежачих пациентов, тем очевиднее становилось что и тут не все просто и однородно. Оказалось, что тут тоже есть слои, степени тяжести. Если к параличу добавится хоть какая-то трубка? А если еще плюс к параличу и трубке недержание или запоры? А если к этому всему еще и пролежни?

Это понимание привело меня к тому что наша ниша спинномозговая травма с гнойной ятрогенией, то есть по-русски говоря – лежачие пациенты с пролежнями.

Нет, мы не отказываем детям, но мы максимально перенаправляем их в профильные фонды, помогаем с маршрутизацией, но приоритет стал ясен. Мои коллеги меня поддержали.

Дальше наше отношение к работе не особо менялось, мы лишь отсекаем не нужное, не стоящее наших сил. Если человек не хочет бороться сам, мы отступаем. Это далось тяжелее всего, никакая мотивация, агитация, и никакие увещевания не работают. Каких только специалистов мы не привлекали, начиная с арт-терапии, заканчивая психиатрами – бестолку. О чем я? О том, что если человек по жизни не привык доводить начатое до конца, не приучен к систематической работе, не готов себя менять, мы не изменим ничего. Проверено!

Приведу пример, был у нас подопечный, тяжелая травма, падение с высоты, множество осложнений, в том числе раздробление таза. Мы долго боролись, уговаривали, упрашивали, мотивировали, оплачивали дистанционные занятия с психологом, подопечный в другом городе. И вроде бы все хорошо, но каждый раз, когда мы приезжаем, сразу видно, что на словах он говорит нам, что занимается на все 100%, а на деле — по состоянию мышечной массы, по состоянию кожи, по амплитуде движения, суставов, человек работает в лучшем случае процентов на 10. Наступил момент, когда надо было поговорить прямо. И резюме было такое:

— Мне тяжело, мне плохо, я устал. Я без операции не встану. Я вот говорил с моим дядей, он хоть и на пенсии, но травматолог, он мне поможет попасть в НИИ хирургии на операцию и все будет нормально.

Мы, к сожалению, вынуждены были расстаться.

Было обидно, больно, но это была точка. И вот весной, еду я в командировку в его город. Конечно же не звоню, не пишу. Не заглядываю в гости, ну если тебя послали, то надо идти, что теперь лезть к человеку. Так вот в его городе я общаюсь со специалистом ЛФК, которого мне рекомендовали, чтобы договорится с ним о занятиях с другим подопечным, молодым парнем, и ЛФКашник оказался классный мужик, мы прям долго болтали на всякие важные для нас темы и речь зашла о подопечных, которые сами не хотят вставать. И я слышу такую историю:

— Да вот был у меня парень, я к нему в больнице был назначен после реанимации, мне потом его жалко стало, и я еще к нему домой, наверное, с полгода ездил, не меньше. Но потом бросил, я устал смотреть, как он срывается на всех, как он меня обманывает, говорит, что делает все, а сам вообще по три-четыре дня не занимается. А главное родители старенькие совсем, а все равно за него заступаются и оправдывают вообще все. Вот он орет на мать – принеси воды, а она прям все бросает и летит на кухню. Приносит воду, он отпивает через трубочку и орет опять – чего ты принесла, она ледяная… а мать – «сейчас поменяю, Левушка».

А потом и вовсе выяснилось, что и курит, и друзья всякое могут принести, не только пиво и табак. Я посмотрел, посмотрел, понял, что это их быт, это их норма и я не справлюсь один со всеми. Да и отказался от него. Не могу я в холостую работать. 

— Левушка??? — меня прибило, ну был бы Сашенька, вряд ли, но взрослый Левушка — это редкость, – А фамилия у Левушки не Н.?

— Да, Н., а вы-то как с ним пересеклись?

— Родненький мой, спасибо, что ты мне это рассказал, я год мучилась от мысли, что была не права, отказав. Я год изводила себя мыслью, что надо было что-то еще придумать.

— А что вы придумаете, если он не хочет ничего делать.

Прошла пара месяцев – звонок:

— Ты тварь, ты знаешь, что мне в НИИ отказали, два года мурыжили и отказали. Дай мне телефон Ленкиного врача, он ей таз собрал, пусть и мне соберет. Ты что, не могла сказать, что в НИИ такие кретины работают, тебе что, трудно было, да? А я два года прождал.

Как я с этим справляюсь? Выслушиваю, кладу трубку и иду менять памперсы или чистить картошку. Приземляюсь, одним словом. Да, я тварь в его мире, в его системе координат я тварь, потому что я ему должна, потому что ему должны все, милому Левушке, с детства зацелованному во всем места сразу. Что поделать.

И тут нет логики вообще, почему я должна была знать, что в НИИ откажут, я даже не знаю, какие документы и как ты туда отправлял. 

Поэтому сейчас приоритетное направление работы нашей команды это люди после спинно и черепно-мозговых травм с гнойными ятрогениями – готовые за себя побороться.

Чтобы не происходило, мой приоритет – мои подопечные, взрослые люди, обмотанные скотчем с ног до головы, выброшенные за пределы человечности.

Я готова быть тварью для того, кто ищет на кого бы переложить ответственность, я готова быть тварью для всех, кого я подвожу, я ненавижу долги, опоздания, терпеть не могу бессистемность —  но я проглатываю все это, потому что мне очень важно, чтобы Юре сделали в сентябре операцию и чтобы наконец закончилась реконструкция Юры. Мне важно, чтобы Даша получила грамотное обследование и лечение, а ее сын не потерял маму. Мне важно, чтобы однажды Ксюшка, маленький насмерть сбитый летчик, никогда не увидела стен ПНИ… мне это важно, моим коллегам это важно. 

Сейчас у нас происходят очень тяжелые события, и я смотрю, как переживают это мои коллеги и понимаю, что они лучшие люди на этой Земле. Я так благодарна им за их поддержку, за то, как они меня берегут от проблем, как стараются дать отдохнуть… вот это и держит. Это дает надежду, что наше кладбище не будет расти. Но пока это только надежда.